Главная > История, Статьи, Чтиво > Российский федерализм и «русский вопрос»

Российский федерализм и «русский вопрос»


В дореволюционной России приверженцев федерализма как принципа государственного устройства было мало. Ученые государствоведы по существу обосновывали официальную точку зрения на неприемлемость федерализма в российских условиях. Как бы само собой разумелось, что наибольшей прочностью и способностью концентрировать всю мощь государства в ответственейшие исторические моменты (отражение агрессии, решение других задач, требующих участия всех соотечественников) обладают унитарные (централизованные) государства.

Радикальные противники царской власти тоже были центристами. Вслед за К. Марксом и Ф. Энгельсом они считали наиболее оптимальной формой развитых капиталистических и социалистических государств неделимую демократическую республику с подчинением всех ее частей единому центру

Тем не менее федерализм как способ модернизации национальных отношений и государственного устройства пореволюционной России был принят на вооружение.

Однако это вовсе не значит, что к настоящему времени в России утвердился федерализм, соответствующий общемировым тенденциям развития и вполне жизнеспособный в российских условиях. По оценкам специалистов, здесь «до конца ХХ в. не только не сформировались подлинно федеративные структуры, но даже не возникли их реальные проекты» (9).

Ситуация во многом объясняется нашим «непреодоленным прошлым» (12). Прежде всего — игнорированием «русского вопроса» в государственном строительстве (13) и изначальным взглядом на федерацию как на исторически преходящую форму.

В истории СССР федерализм связывался исключительно с национальным вопросом. Утверждалось даже, что в однонациональных государствах федерализм «не имеет смысла» (21). Понимание федерализма целиком определялось представлением о сущности национального вопроса и конкретных, непосредственных задач, связанных с его решением. В 1918 г., отодвинув планы строительства единой и неделимой социалистической республики, основатели Советского государства встали на точку зрения приемлемости федерализма, который по мере разрешения национальных противоречий должен был приобретать все более централистические формы. Однако на практике удалось реализовать лишь первые, начальные этапы обширного плана решения национального вопроса в стране и мире. (Победа революции в России поначалу представлялась лишь прологом мировой революции.) Со временем «принципы» стали получать все более своеобразное воплощение, весьма далекое от изначальных умозрений. Так, принцип права нации на самоопределение предполагал соответствие федерального строя национальной структуре населения страны. А это требовало ясности представлений о том, что есть нация и какие народы могут «на законных основаниях» воспользоваться правом на образование национального государства. Определенности в ответах на эти кардинальные вопросы не было никакой.

Советской науке, несмотря на выработанное научное, как утверждалось, определение нации, внести ясность в вопрос о российских народах, субъектах самоопределения, тоже не удавалось (23).

Теоретическая неясность представлений о нациях, народностях, других элементах национальной структуры российского общества затрудняла определение положения различных народов в федерации.

Первые шаги в решении национального вопроса в СССР предполагали ликвидацию фактического неравенства наций путем помощи отсталым народам со стороны «ушедшей вперед» центральной России (37). В учебном пособии для вузов, выпущенном в 20-е годы семью изданиями, утверждалось: «Одно из драгоценнейших прав отсталых наций в Советском Союзе есть их право на активную помощь, и праву этому соответствует обязанность «державной нации» оказать помощь, которая есть только возвращение долга» (38). Упомянутая в кавычках державная русская нация для удобства взимания с нее исторического долга из числа субъектов федерации была просто-напросто исключена. Известно, ни русской союзной республики в СССР, ни русской автономной республики в РСФСР не было. Ресурсами РСФСР и русского народа бесконтрольно распоряжался наднациональный союзный Центр. Иерархический федерализм, оформившийся в СССР к началу 30-х годов, был целиком обусловлен «правом на помощь» и размерами «возвращаемого долга». Считалось, что «национальные советские республики и области представляют собою ту необходимую форму, в которой пролетариат выполнит свою задачу в национальном вопросе путем действительной и длительной помощи отсталым нациям в деле их хозяйственного и культурного развития, в деле перехода к социализму, минуя капиталистическую стадию» (39). В первом издании «Большой Советской Энциклопедии», рассчитанном на самые широкие читательские круги, автономная область представлялась как «форма политического самоуправления для тех наций Советского Союза, которые вследствие неблагоприятно сложившихся исторических и иных условий… особо нуждаются в постоянной поддержке центральной власти». Очевидно, отмечалось далее, что «автономная республика есть более высокий тип национальной автономии, чем автономная область. Но это означает лишь одно: автономная республика менее нуждается в поддержке и руководстве центра, чем автономная область». Правило в распределении средств между нациями в СССР — «больше тому, кто слабее» (40). Подобные взгляды не претерпели изменений и в последующем.

Успехи в развитии национальных образований, достигнутые в годы первых пятилеток, были, по оценкам партийного руководства, достаточным основанием для объявления национального вопроса в СССР решенным.

Некоторое время спустя было «уточнено» место русского народа в системе межнациональных отношений. Из бывшей угнетательской нации и исторического должника он был превращен в «старшего брата» других советских народов. Начало этой, в целом успешной в пропагандистском отношении операции, положила статья «Старший среди равных», опубликованная в «Ленинградской правде» в самом конце 1937 г. В ней говорилось: «Когда русский народ поднялся во весь рост, свободолюбивый, талантливый, мужественный, справедливый, как всякий народ, несущий на своих знаменах свободу, он по-братски был признан первым другими народами СССР. Так братья, равные в дружной семье, отдают первенство старшему» (47). Новое наименование было сродни почетным званиям (титулам), уничтоженным в Советской России в 1917 г., но прижилось оно не только потому, что было своеобразной формой почитания великого народа.

На наш взгляд, особую ценность титулу придавало то, что он позволял по существу дезавуировать заявления об окончательном разрешении национального вопроса и полной ликвидации элементов национальной отсталости в СССР, которые вели к нежелательным практическим следствиям. К примеру, председатель Совнаркома РСФСР Д.Е. Сулимов полагал: «Автономные республики и области (РСФСР) в своем культурном и хозяйственном развитии достигли такого уровня, когда смело можно говорить, что они в исключительно короткий срок прошли огромный путь хозяйственного и культурного возрождения и догнали основные русские районы и области» (48). Из этого следовало, что дальнейшей помощи отсталым народам и регионам со стороны русского народа не требовалось.

С этим, конечно, многим не хотелось соглашаться. Выражая их настроения, С.М. Диманштейн писал: «В области окончательного разрешения всех вопросов, связанных с ликвидацией остатков национального неравенства, предстоит еще колоссальная работа, в которую должны привлекаться широкие массы как самих бывших угнетенных национальностей, так и тех народов, которые находятся на более передовых позициях» (49). В 1938 г. аналогичный вывод обосновывался в журнале «Советское государство»: «Несмотря на колоссальные успехи национальных республик в деле изживания былой отсталости, все же нельзя еще говорить о полной ликвидации всяких элементов фактического экономического и культурного неравенства. Вследствие этого остаются в силе и особые задачи ленинско-сталинской национальной политики, связанные с вопросом ликвидации этого неравенств, на основе нового, несравненно более высокого уровня, достигнутого передовыми частями нашего Союза» (50).

Все это означало, что время отказываться от курса на выравнивание уровней экономического развития и от помощи передовых народов отстающим не пришло. Иначе говоря, донорскую роль, которую играл до этого русский народ, надо было пролонгировать. Но поскольку требовать от него помощи, как в 20-е годы, по долгу бывшей угнетающей нации в конце 30-х годов становилось неудобным (это противоречило бы ранее обнародованному выводу о преодолении недоверия между народами и победе дружбы), русский народ к своим званиям «великого» и «первого среди равных» (51) получил еще и «старшего брата» в придачу. Обязанности последнего, по традиционным представлениям, предполагают помощь младшим братьям. Именно эта функция выделялась передовой статьей «Правды» в феврале 1938 г. В ней отмечалось, что в братской семье народов «русский народ — старший среди равных», но это положение он «использовал, прежде всего, чтобы помочь подняться, расправиться, развиться тем народам, которых наиболее угнетало царское правительство, которые всего больше отстали в экономическом и культурном развитии» (52).

В сущности, советский федерализм во всех своих модификациях и пропагандистских обрамленьях мало в чем соответствовал историческим образцам и теоретическим моделям. С определенностью о нем, видимо, можно сказать, что он вполне отвечал известному с глубокой древности государственному правилу: разделяй, чтобы управлять. И.В. Сталин в своих речах не для печати на этот счет высказывался вполне откровенно. Так, в выступлении перед соратниками 7 ноября 1937 г. он воздал должное русским царям за то, что они «сделали одно хорошее дело: сколотили огромное государство до Камчатки». Себе и сподвижникам он поставил в заслугу другое. «Впервые мы, большевики, сплотили и укрепили это государство, как единое, неделимое государство… в пользу трудящихся, всех великих народов, составляющих это государство. Мы объединили это государство таким образом, что каждая часть, которая была бы оторвана от общего социалистического государства… не могла бы существовать самостоятельно» (54). Как видим, не федерализм, а унитаризм и централизм почитались тогда высшей ценностью, автономия как таковая по существу отвергалась.

Нынешняя архитектоника российского федерализма почти целиком осталась нам в наследство от 20–30-х годов. Распад СССР по существу мало чего в ней изменил. По своей структуре нынешний российский федерализм лишь приблизился к бывшему всесоюзному. На территории современной России, где перед революцией располагалось 45 губерний, ныне имеется 89 субъектов федерации. За «республикообразующими» нациями закреплено право на государственный суверенитет с Конституцией, Парламентом и Президентом. За остальными – право на усеченный национальный суверенитет с Уставом субъектов РФ и правом избирать губернаторов. Многие из нынешних субъектов федерации до 1917 г. представляли собой уезды и волости. Их нынешняя «суверенность» выражается зачастую лишь в претензиях на послабления в несении общегосударственных тягот и на безвозмездную помощь (с другой точки зрения – «замаскированную дань» (55)) со стороны Центра, иначе говоря, все того же «старшего брата».

Из-за стремления создать наиболее благоприятные экономические условия для отсталых наций границы национально-территориальных образований при их конституировании, как правило, расширялись за счет включения в их пределы очагов промышленности и районов с русским населением. Несмотря на это, большинство субъектов вплоть до наших дней не может обходиться самофинансированием, дотируются из общефедерального бюджета; полномочия оказываются для них «явно не карману» (56). Общая сумма субвенций составляла в 1993 г. 296 млрд. руб., кроме того, на покрытие расходов, превысивших доходы истрачено 1302,6 млрд. руб. (57) Ситуация не менялась и в последние годы (58). Глубоко укоренившаяся в практике федеральных отношений традиция давать национальным образованиям особые привилегии в сравнении с другими субъектами федерации вызывает растущее недовольство «русских» областей и краев. Несмотря на это, нерусские национальные элиты пытаются как бы увековечить свои привилегии, «и если растут права областей, то лидеры республик стремятся повысить свои права еще сильнее» (59). В частности, они выступали против объединения российских регионов в ассоциации социально-экономического взаимодействия («Северо-Запад», «Центральная Россия», «Черноземье», «Северный Кавказ», «Большая Волга», «Большой Урал», «Сибирское соглашение», «Дальний Восток и Забайкалье») и включения их глав в президиум правительства России. «Большинство субъектов-республик… против укрупнения, поскольку осуществление этой идеи создает де-факто новые республики, уже не на этнотерриториальной основе» (60). Похоже, эгоизмом национальных элит блокируется та самая брешь, через которую лежит дорога к реальному федерализму.

Поскольку идеология национальной политики ныне существенно разнится с идеологией 20–30-х годов (дезавуирована концепция «старшего брата», нет речи о нации, обязанной «выравнивать уровни», отброшен тезис о слиянии наций), становится правомерной постановка вопроса о том, что субъекты федерации имеют право на существование и должны существовать, если этого желают их народы. Однако они должны функционировать лишь в пределах своих этнических рубежей, соразмеряя расходы с собственными экономическими успехами.

Это значит, что совершенствование федерализма в России не может не предусматривать решение русского национального вопроса, являющегося на современном этапе во многом результатом своеобразной русофобии, перенятой от революционных годов. Исторически русофобия вырастала из установок на победу социализма в мировом масштабе, на слияние наций в грядущем коммунистическом обществе и взгляда на русский народ лишь как на средство для достижения этих целей. Поэтому националистами, в глазах революционеров, представали русские, не принимавшие лозунга поражения своего правительства в первой мировой войне и не понимавшие, «почему мы, великороссы, угнетающие большее число наций, чем какой-либо другой народ, должны отказаться от признания права на отделение» (61).

Ниспровергатели капитализма долгое время вдохновлялись надеждами на мировую революцию, Всемирную Республику Советов (63) и, в перспективе, слияние наций во «всемирном бесклассовом и безнациональном человечестве» (64), имеющем единую экономику и единую коммунистическую культуру. С этой точки зрения, приверженцы «отживавших» исторических форм и традиций зачастую третировались как «националисты» (65). Соответственно, русофобия выражалась не столько в отрицании «достоинств русской нации и ее позитивного вклада в мировую историю» (66), сколько в боязни русского национального фактора (естественной приверженности русских, как и любого другого народа, своим национальным традициям, культурным и духовным ценностям) и возможного сопротивления со стороны наиболее многочисленного народа коммунистической перестройке страны и мира (67).

Механизм русофобии был запрограммирован и противоестественностью российской федерации, в которой были и есть государственные образования всех сколько-нибудь крупных народов кроме русского. У русских вопреки самой логике федерации нет собственной республики в то время как составляющие, по данным переписи 1989 г., 7,02% от численности населения России нерусские национальные группы имеют 21 национальную республику, национальную область и 10 автономных округов. Исторически — это результат курса на ускоренный «расцвет» национальных культур «инородцев», якобы сдерживаемый в прошлом русским народом-угнетателем. Угрозу темпам «расцвета» власти не без оснований усматривали со стороны русского народа, особенно если бы у него появилась такое мощное оружие для защиты национальных интересов, как своя государственность. Этого из явных эгоистических побуждений не желали и представители нерусских национальных элит, о чем красноречиво говорят материалы обсуждений вопроса о русской республике при образовании СССР и в последующем.

Известно, что объединить независимые советские республики в единое государство путем их включения в РСФСР (то есть, российскую или русскую республику) предлагал еще в середине 1919 г. Реввоенсовет Республики (Э.М. Склянский, заместитель Л.Д. Троцкого по РВС) (69). В начале 1922 г. такое же предложение родилось в Наркомате иностранных дел (Л.Б. Красин, Г.В. Чичерин) (70), а в августе — в комиссии Оргбюро ЦК РКП(б) по подготовке вопроса о взаимоотношениях РСФСР и независимых республик к октябрьскому (1922 г.) пленуму ЦК партии. И.В. Сталин считал, что надо «признать целесообразным формальное вступление независимых Советских республик: Украины, Белоруссии, Азербайджана, Грузии и Армении в состав РСФСР, оставив вопрос о Бухаре, Хорезме и ДВР открытым и ограничившись принятием договоров с ними по таможенному делу, внешней торговле, иностранным и военным делам и прочее» (71). Однако эти предложения не получили поддержки. В.И. Ленин встал тогда на сторону «независимцев» из Грузии и Украины. В записках о национальностях от 30 декабря 1922 г. он отмечал: «Видимо, вся эта затея «автономизации» в корне была неверна и несвоевременна» (72). Акцент на последнем слове наряду с известной ленинской фразой «Сталин немного имеет устремление торопиться» (73) позволяет утверждать, что на самом деле речь шла не столько о неприятии самой идеи автономизации, сколько о преждевременности ее осуществления в условиях активного возражения «независимцев» и ненадежности государственного аппарата. Большинство его сотрудников было, как писал Ленин, «по неизбежности заражено буржуазными взглядами и буржуазными предрассудками», а по другому его выражению, представляло собой «море шовинистической великорусской швали» (74). Именно поэтому Ленин завещал подождать с автономизацией «до тех пор, пока мы могли бы сказать, что ручаемся за свой аппарат, как за свой» (75).

Пытаясь отстаивать план автономизации, Сталин обращал внимание членов Политбюро ЦК на нелогичность образования единого государства как союза национальных республик по принципу «вместе и наравне» (76), но без русской национальной республики (77). Он полагал, что «решение в смысле поправки т. Ленина должно повести к обязательному созданию русского ЦИКа с исключением оттуда восьми автономных республик» и объявлению последних независимыми наряду с другими (78). Пренебрежение правом на самоопределение русского народа при оформлении союза народов СССР было настолько разительным, что не могло не вызывать у дальновидных государственных деятелей серьезных опасений за судьбу этого союза. Федеральная постройка, возводимая на фундаменте с очевидным изъяном, не могла быть достаточно прочной.

Однако Сталин должного упорства в отставании своей позиции не проявил. Возможно, не видел особого резона упорствовать. К сожалению, ни тогда, ни позже у русских национальных интересов более квалифицированных защитников не оказалось (79). Л.Б. Каменев по просьбе Ленина предложил схему развернутой формы Союза республик, в которой Русской республики не предусматривалось (80). Сталину, быстро согласившемуся с таким решением, позднее пришлось публично выступать против «разложения РСФСР на составные части» и образования Русской республики. Это привело бы к тому, говорил он, «что наряду с процессом, ведущим к объединению республик, мы имели бы процесс разъединения уже существующих федеральных образований, — процесс, опрокидывающий вверх дном начавшийся революционных процесс объединения республик» (81).

Неубедительность аргумента не остановила постановок вопроса о самоопределении русского народа и после образования СССР. В феврале 1923 г., усиливая доводы против учреждения Русской республики, Сталин указывал на еще одну причину, якобы не позволяющую сделать это. Появление такой республики, писал он, «вынуждает нас выделить русское население из состава автономных республик в состав русской республики, причем такие республики, как Башкирия, Киргизия, Татарская республика, Крым рискуют лишиться своих столиц (русские города) и во всяком случае вынуждены будут серьезно перекроить свои территории» (82). Поскольку исключение из общего правила (права на самоопределение) делалось для крупнейшего по численности народа, никакая софистика и ссылки на трудности (естественные при самоопределении любого народа) не могли скрыть фундаментального противоречия и искусственности всей федеративной постройки.

В 1925 г. вопрос о национальной организации русских возник в связи с преобразованием РКП(б) в ВКП(б). 15 декабря на пленуме ЦК предлагалось сохранить РКП(б) путем образования русской или российской парторганизации по образцу аналогичных организаций в других национальных республиках. Если Сталин уходил от положительного решения этого вопроса на том основании, что это-де будет «политическим минусом», то Троцкий без обиняков заявил, что создание русской ли, российской ли парторганизации осложнило бы борьбу с «национальными предрассудками» у рабочих и крестьян и могло стать «величайшей опасностью» (83). Надо полагать — для успеха революционных преобразований.

В ноябре 1926 г. на совещании ВЦИК и ЦИК СССР ряд участников прямо поставили вопрос о выходе из РСФСР автономных республик, образовании на основе «русской части РСФСР» Русской республики и прямом вхождении этих республик в СССР. Предложение было блокировано ссылками на возможность усиления великорусского шовинизма и опасениями, что «оставшиеся в национальных республиках русские элементы будут стремиться во что бы то ни стало воссоединиться с выделенным ядром и раздирать государственно и территориально организм национальных республик и те из них, в которых примесь русского населения значительна (Башкирия, Татария), окажутся в невозможном положении» (84). То есть самоопределение русского народа расценивалось как шовинизм, а самоопределение других народов как необходимое условие их национального развития. Национальные интересы русских в автономных образованиях попросту игнорировались.

На Первом Всероссийском совещании по работе среди национальных меньшинств, созванном по инициативе отдела национальностей при Президиуме ВЦИК РСФСР в январе 1927 г., вновь зашла речь о статусе русского народа. Однако своеобразным рефреном совещания, главной озабоченностью собравшихся, стала фраза, произнесенная одним из них: «Ванька прет». Была поставлена задача «бороться с русским Ванькой». Выдвижение вопроса о русской республике признали нецелесообразным на том основании, что это могло иметь последствия, от которых «мелким национальностям лучше не будет». О том, нужно ли это самому русскому народу, речь и не шла. Совещание в очередной раз показало, что «самостоятельным субъектом национальной политики русские не выступали, являясь преимущественно объектом большевистских экспериментов» (85).

Отношение к самоопределению русского народа никак не изменилось и после распада СССР. Отсутствие Русской республики в государстве, рожденном в результате реализации якобы всеми народами страны своего неотъемлемого права на самоопределение, не имеет вразумительного объяснения. Видимость «законности» исключения русских из правил поведения, предписанных всем народам, достигается чаще всего приемами софистики и нагнетания немотивированной опасности. Одни вслед за Сталиным утверждают, что «путь создания Русской Республики гибелен для государства», поскольку «нельзя идти от более высокой формы организации государства к менее высокой» (86). Другие полагают, что создание такой республики в уже сложившихся условиях «означало бы отгораживание русских от других совместно проживающих здесь народов в ненужное обособление» (87), привело бы «к фактическому демонтажу РФ» (88). Третьи делают упор на «очевидность» того, что «подобное решение не приведет ни к чему хорошему, но вызовет всеобщую драку» (89). Четвертые ограничиваются устрашающей констатацией: «Призывы образовать Русскую республику у нас подхватывают только фашисты» (90).

В действительности возражения диктовались стремлением отвести опасность, грозящей наднациональному Центру и нерусским национальным элитам в случае появления новой республики. Русское руководство такой республики могло спутать карты одновременно и «борцам с великорусским шовинизмом» на местах и «интернационалистам» в Центре. Именно по этой причине создание русской республики и зародышей любой русской власти постоянно блокировалось партократическим режимом. Поэтому не только Ленин и Каменев в 1922 г., Сталин и Троцкий в 1923, 1925 годах, но и совсем недавно Горбачев, «железно» стояли против создания компартии РСФСР, против полного статуса России в качестве союзной республики. М.С. Горбачев на Политбюро так прямо и сказал: «Тогда конец империи» (91).

Опасение это справедливо лишь в одном отношении. Благодаря гигантскому «весу» РСФСР полноправие России в ранге союзной республики автоматически обеспечивало бы ее лидеру первое место среди руководителей национальных образований, означая фактический конец бесконтрольной власти главы Союза ССР. Конец империи, которым стращал, но которого больше всего страшился тогдашний президент, означал всего лишь его конец как «императора». Этого же опасался и всесильный И.В. Сталин (92), аттестуемый порой без должных на то оснований то как русский патриот-интернационалист (93), то как русский националист (94). Особенно явственно это проявилось в сталинских расстрелах русских «националистов» и «шовинистов» — члена Политбюро ЦК ВКП(б) Н.А. Вознесенского, секретаря ЦК ВКП(б) А.А. Кузнецова, Председателя Совета Министров РСФСР М.И. Родионова, первого секретаря Ленинградского обкома и горкома ВКП(б) П.С. Попкова и многих сотен других «ленинградцев», принявших за чистую монету громкий тост вождя за здоровье русского народа на приеме в Кремле 24 мая 1945 г. и увидевших в национальной идее не очередной тактический маневр, а прямое руководство к действию (95).

К сожалению, глава нынешней России находится в положении, напоминающем сталинское и горбачевское. Он не видит возможности стать русским президентом без риска утратить право называться президентом россиян. Оставаясь же в этом последнем качестве, он не заинтересован иметь рядом с собой и помимо себя официального выразителя интересов русской нации. В этом кроется действительная причина парадокса, когда в стране с преобладающим русским населением уживается совершенно немыслимая при нормальном положении вещей русофобия.

Формы проявления этого феномена многообразны. И именно ему мы обязаны тем, что в результате трехчетвертьвекового интернационалистского руководства страной 18 миллионов нерусского населения России имеют здесь собственные национально-государственные образования, а 25 миллионов русских на постсоветском пространстве за пределами России не только лишены своей государственности, но и оказались второсортными гражданами. Подобная ситуация складывается и в ряде бывших автономий России.

СССР, базировавшийся на принципах «подлинного интернационализма», был призван, в соответствии с базовыми положениями марксизма (100), по существу обслуживать процесс всеобщей денационализации народов страны. Его движение по этому пути начиналось с заверений руководителей страны в том, что оно понимает «нашу политику в национальном вопросе как политику уступок националам и национальным предрассудкам» (101). На практике политика создания приоритетов одним национальностям в ущерб другим с помощью механизма национально-государственного строительства затянулась до наших дней. Результатом ее стали «не только урожай национального возрождения, но и семена грядущих межнациональных раздоров» (102). Национальный фактор в Российской Федерации во многом является «квазинациональным», поскольку лишь в четырех республиках из 21-й титульная нация составляет большинство населения (103). Главное же противоречие псевдофедерации состоит в том, что русский народ лишен своей внутрисоюзной государственности в то время как другим народам таковая предоставлена. Не будучи вовремя устраненным, этот порок все плотнее закрывал возможность установления нормальных отношений между народами единой страны, их сплочения в действительно нерасторжимую общность людей. «Русские» края и области в соответствии с Конституциями СССР не имели даже формального права именоваться «субъектами федерации» (104). Провозглашенное Конституцией России 1993 г. равноправие субъектов и поныне остается фикцией. Освященная ею разностатусность (асимметрия) субъектов федерации на практике приводит к былому неравноправию (105).

Главная причина разрушения Российской Империи в 1917 г. и Советского Союза в 1991 г. заключается в отчуждении между государством и русским народом, в равнодушии наиболее многочисленного народа к судьбе «империи», утрачивающей способность к выражению и защите его национальных интересов и ценностей (116). Русский народ не рассматривал СССР как свое национальное государство. Тезис о том, что в наши дни «Россия начинает осознавать себя не как космополитическая (интернационалистическая) империя, а как национальное государство» (117) представляется пока слишком оптимистическим. Противоречие между русской нацией и государством сохраняется и в нынешней Российской Федерации. Оно не сулит ничего хорошего. Поэтому необходим поиск более совершенных государственных форм, позволяющих органично соединить национальное и наднациональное, особенное и общее в едином многонациональном государстве. На наш взгляд, общегосударственные и частнонациональные интересы русского народа и всех народов России могут быть более надежно, чем ныне, защищены в государстве, построенном как на началах федерации, так и на базе автономии. Дело за выбором между несколькими тщательно проработанными моделями.

Вдовин Александр Иванович, доктор исторических наук, академик Академии гуманитарных наук, профессор исторического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова, заведующий лабораторией истории национальных отношений.

Дано в сокращении.

http://www.vybory.ru/nauka/0100/vdovin.php3

Реклама
  1. Комментариев нет.
  1. No trackbacks yet.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: