Главная > Новости, Статьи > На кромке

На кромке


Памяти Андрея Вознесенского

Ушел Андрей Андреевич Вознесенский. Поэт. Человек, который был и навсегда останется частью, очень важной частью моей «спутанной жизни». И которого я видел «вживую» только один раз.

Это было примерно в 1986-87 годах, кажется, осенью. Перестройка. Как писал Вознесенский, «на дворе двадцатые годы, не с начала, так от конца». Поэту, вероятно,  грезились некие исторические перспективы, новые цивилизационные дали, второе пришествие футуризма. Он, конечно, рвался из душных казематов застоя в новый серебряный век. Так вот, тогда в Манеже проходила «нонконформистская» выставка, в рамках которой там выступал легендарный «Аквариум». Помню статного Гребенщикова в безрукавке крупной вязки, заправленной в полувоенные брюки. Наряд дополняли мощные ботинки. Вид вполне экстремистский – Б.Г. был совсем не похож на нынешнего «гуру». «Аквариум» от души врубил «В полный рост». И тут в стороне от эстрады я увидел Вознесенского – впервые в жизни, если не считать телека и фото. Поэт был в своем коронном пиджаке в мелкую черно-белую клетку. И, конечно, темный парижский шарфик. Меня потянуло к Вознесенскому как магнитом – он уже тогда был одной из первых величин, формировавших меня как сочинителя. Пробуждением чувства слова я во многом обязан ему. Вскоре я оказался почти рядом – от мэтра меня отделяли от силы два метра. В паузе между выступлениями к поэту подошел Б.Г. и они о чем-то говорили. Я невольно слышал отдельные гневные слова Вознесенского, очень гневные и презрительные, что-то вроде «сволочи» и «подонки». Андрей Андреевич тогда покровительствовал «Аквариуму», которому не давали хода «партократы», и, видимо, по их адресу Вознесенский и высказывался. А я стоял, мучимый искушением подойти к поэту и… Что? Сам не знаю, что. Показать стихи? Их у меня с собой не было. Да и что я мог тогда предъявить стоящее? Впрочем, мог кое-что… Короче, я так и не подошел к Вознесенскому. И теперь, после его смерти, отчетливо понимаю, что больше никогда не увижу этого человека и уж тем более никогда с ним не познакомлюсь. Никогда. Наверное, это и есть чувство утраты.

С чего начать? Вероятно, с истоков: Вознесенский и 60-е. Поэма «Мастера», ставшая его дорогой к славе, увидела свет в 1959-м. В этом году я родился. Начало 60-х сидит во мне очень внятно и глубоко, генетически, хотя и в виде немного расплывчатых, фрагментарных воспоминаний. Помню Чистые Пруды, переулок Стопани (сейчас он обрел свое исконное название), где наша молодая семья жила в огромной коммуналке с одним туалетом на всех и громадными, как спелые сливы, черными тараканами. Когда кто-то ночью входил в кухню и включал свет, эти звери чуть ли не с грохотом, тучей срывались со стен, исчезая в щелях под плинтусом…

Отец, молодой инженер, приходил с работы, принося мне очередную машинку, купленную по дороге, и мы шли гулять на Чистопрудный бульвар, мимо Дворца пионеров и швейцарского посольства, возле которого неизменно стоял белый горбатый «фольксваген» — как символ далекой и неведомой жизни. Миновав памятник Грибоедову, мы шли к пруду, пахнувшему летней деревенской речкой. По воде, мельтешившей черными и зелеными тенями, скользили белые лебеди. Слышался мирный скрип весел, народ бросал лебедям с лодок крошево белого хлеба. На берегу пруда, там, где сейчас воздвигнут помпезный лужковский павильон, была деревянная терраса, где отец, бывало, брал себе кружечку «Жигулевского», а мне – кулек «Раковых шеек». Пивная была «стоячая»: как сейчас помню серые в полоску папины брюки, которые я, находясь в скучном «нижнем ярусе», отрезанный от взрослой жизни и взрослых разговоров, величаво стлавшихся наверху, нетерпеливо подергивал…

«Инженера русского сын» — сказал о себе Вознесенский. Повторяю за ним и я. «Вы извините, я – москвич», — написал он совсем недавно. И это повторю. Мы с ним дети одной и той же Москвы, настоящей Москвы.

Помню свои впечатления от известного его останкинского телевечера в середине 70-х. Я был в классе десятом, наверное. Вряд ли я понял тогда стихи, но поразила сама харизма поэта, манера исполнения – одна рука на бедре, другая отмашками выводит ритм – заклинательный магизм голоса, несоветская стильность в одежде. Этого было достаточно, я подцепил некий «вирус», возможно определивший мою жизнь. Как писал Вознесенский, «человека создал соблазн»…

Уже во второй половине 70-х Вознесенский прочно вошел в мою жизнь, наряду с богемно-диссидентскими тусовками, фильмами Тарковского, выставками «двадцатки» на Малой Грузинской. С этим я ушел в армию, где, к счастью, встретил себе подобных. Нашей духовной опорой была современная западная музыка, почти неразличимые в грохоте глушилок забугорные «голоса», Высоцкий и Вознесенский. Помню мой сослуживец, Гива Потикян, мне рассказывает: «Сидим в ленкомнате, смотрим по телеку вечер Вознесенского. Входит замполит, посмотрел и говорит: “Сталина на вас нет”. А на экране Вознесенский…». Несродность поэта системе была наглядной и для Гивы, и для замполита…

Вознесенский стал прививкой, которая спасла меня от многого в жизни. Прививкой свободы. И не только для меня лично. Мне думается, многие в России испытали на себе спасительное воздействие двух личностей, двух явлений, весьма непохожих друг на друга: Солженицын и Вознесенский. Если первый – это лекарство от советчины, то второй – это лекарство от антизападного гонора, квасной апологетики отсталости, косности и антиэстетизма. Вознесенский – это тип русского западника, носитель западного понимания личности, ее достоинства и ценности. Граф Резанов не случайно – любимый герой Вознесенского:

Он хотел, закусив удила,
свесть Америку и Россию.
Авантюра не удалась.
За попытку – спасибо.

Рискну высказать следующее. Вознесенский – это, возможно, первый в русской литературе нерусский тип поэта: и в плане личности, и в плане судьбы. Нерусский в хорошем смысле. Ибо что значит русский поэт? Это обязательно катастрофа и саморазрушение как образ жизни и творчества. Есенин, Высоцкий, Губанов, Башлачев – очень русские поэты. Вознесенский, пожалуй, первым доказал, что можно быть супер-талантливым, супер-успешным и при этом дожить до глубокой старости. Причем старости деятельной, творческой. Вознесенский показал, что поэт может не только ярко сгореть, но и ярко стареть: озорно, молодо, талантливо. До Вознесенского русские поэты изо всех сил старались вовремя умереть. После Вознесенского эта традиция уже не является магистральной.

Мало кто заметил еще и такое обстоятельство. Вознесенский – это возможно первый в новейшей русской культуре деятель ренессансного типа. Он мог мыслить и образами, и числами, словами и пространством, он различал «тень звука»; поэт в нем органично уживался с передовым архитектором и художником. Вслед за русскими футуристами он сочетал слово и его начертание, рождая изопы – изобразительную поэзию. Его манили витражи, поскольку в них, наряду с линией, цветом и формой, есть и еще одно, тонкое, таинственное измерение – свет:

Ко мне прицениваются барышники,
клюют обманутые стрижи.
В меня прицеливаются булыжники.
Поэтому я делаю витражи.

Вознесенский, возможно, предотвратил застой русской поэзии, вовремя встряхнув ее, вернув в большую литературу великую школу русского авангарда, дав заново ощутить вкус родного слова, живительный магизм формы. Он во многом стал тем окном, через которое мы, живя в советской резервации, общались с мировой культурой. И, главное, он был честным человеком, брезгливым к любой политической грязи, любой политической стадности. В ноябре 93-го, когда еще дымился «белый дом», именно Вознесенский метко сравнил полусогнутых арестованных, уперших поднятые руки в стену, с дверными ручками, спросив: «Куда эта дверь ведет?». И, похоже, поэт знал ответ…

Когда-то на Андрея Вознесенского с трибуны орал Никита Хрущев. Затыкал рот молодому поэту, гнал вон из страны. Накануне смерти Андрея Андреевича мы стали свидетелями повторения этой очень российской ситуации. На сей раз действующими лицами были музыкант Юрий Шевчук и премьер из чекистов Путин. Только теперь власть не орала, не брызгала слюной и не размахивала кулаками – она хамила Шевчуку спокойно, размеренно и цинично, показывая, кто в доме хозяин. Есть некий мрачный символизм в том, что начало и конец жизненного пути поэта Вознесенского ознаменованы двумя зеркальными событиями, двумя вехами «высочайшего» хамства. Заколдованное царство, бредовый ледяной дом вечного российского безвременья. Но оно не сожрало Вознесенского, так и не заставило его возлюбить себя. Поэт остался феноменом античной ясности, солнечным гением  в мутной круговерти «мертвых душ», «городов глуповых» и «котлованов». Мне он часто видится неким диковинным самолетом из лучей, света, сияний…

Конечно, мало стихов я процитировал, но много и невозможно в этом утлом формате. Пусть те, кто знает и любит, сами читают «Аэропорт», «Осень в Сигулде», «Не возвращайтесь к былым возлюбленным», «Проводницу», «Увижу ли как лес сквозит», «Молитву», «Песню акына», которая так нравилась Высоцкому… Я напомню лишь один небольшой шедевр Андрея Вознесенского:

Кромка

Над пашней сумерки нерезки,
и солнце, уходя за лес,
как бы серебряною рельсой
зажжет у пахоты обрез.

Всего минуту, как, ужаля,
продлится тайная краса.
Но каждый вечер приезжаю
глядеть, как гаснет полоса.

Моя любовь передвечерняя,
прощальная моя любовь.
полоска света золотая
под затворенными дверьми.

Спасибо, Андрей Андреевич. Спасибо Вам за все.

[info]shiropaev

Реклама
Рубрики:Новости, Статьи
  1. Комментариев нет.
  1. No trackbacks yet.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: